Ребёнка я хотела всю свою сознательную жизнь, растила нескольких сестёр моих подруг в летнее время на даче за неимением своих. А те, в свою очередь, были рады сплавить мне свою капризную мелюзгу. Выйдя замуж, с упоением ждала момента, когда смогу увидеть на УЗИ крохотную капельку в моём животике и радостно бегать по магазинам за детской одёжкой. Но муж детей не желал…

Я переживала, расстраивалась, злилась, сходила с ума от убегающего сквозь пальцы времени, вздыхая и облизываясь на торчащие животики подруг и просто проходящих мимо девчушек на улице. Спала на коробке с детскими ползунками и распашонками, что лежала в ящике тахты. Всё казалось для меня недосягаемым, вечной мечтой без права на осуществление. Безумно хотелось дочь, даже имя выбрала для неё – Анастасия (так по святцам хотела назвать меня бабушка), но задумывалась и о сыне. Мечтала дать ему нашу фамилию, научить всему хорошему или продолжить оборванный путь священнослужителей по мужской линии.

Много воды утекло с тех пор. Мы съездили заграницу, побывав на пяти морях и поглядев на несколько из семи чудес света: были в Египте, Турции, Прибалтике, Греции, Финляндии, Украине (ныне это заграница), Абхазии. Навещали тёток мужа в Ростовской области, дядю в Череповце, ездили на многочисленные экскурсии по Ленобласти в разные времена года. Особо запомнилось как мягко, убаюкивающе и как-то по-особому тихо и даже чуть глуховато, катит поезд дальнего следования зимой по заснеженным рельсам.

По возвращении домой наступали обычные серые рабочие будни. Я с головой уходила в работу, дом, творчество. Но однажды зареклась себе родить, во что бы то ни стало в 32 года в марте, и точка! В 2013 году, попав в Великий Новгород с работой по случаю корпоративного праздника, у мироточащих икон в монастырях я просила только об одном: послать мне дитя.

Велись долгие уговоры мужа, и, наконец, за столько лет, он был сломлен под моим натиском, упорством и терпением. Про зарекание я как-то забыла, и мы наслаждались друг другом долгое время. В мае 2014 года мы рванули в Грецию на остров Родос, как раз заканчивалась Шенгенская виза. Наевшись фруктов, наездившись по экскурсиям от фирмы и своим ходом, посетив много святых мест, мы вернулись в дождливый Петербург.

Наступил июль. Четвёртого числа в пятницу, возвращаясь с работы, в голову ударила мысль сделать тест на беременность. Чувствовала себя отлично, никаких предпосылок вроде не было. Дома как раз лежал один, думаю: «А, поразвлекаюсь, нравится процесс бумажки мочить». И развлеклась. По бумажке той ярко растеклись две бардовые полоски. Я не поверила своим глазам, и побежала ещё за двумя. На втором было то же самое, и даже ночью ничего не поменялось, когда я экспериментировала в третий раз.

В понедельник на УЗИ мне показали мою долгожданную заветную капельку в моём животике, всё было как во сне, как не со мной. Роды поставили на 16 марта, всё как я хотела: 32 года, март. Счастью не было предела, никакого токсикоза, отёков, давления.

В начале августа, в последний день перед отпуском, я чуть не потеряла свою капельку. Стояла жара, на работе завал, куча новых сотрудниц, которых надо было без конца обучать, а они только и делали, что уходили в декрет. Началось кровотечение, и меня увезли с работы в Мариинскую больницу. Долгое ожидание в приёмном покое, затем на отделении, я гладила живот, и умоляла не покидать меня. На УЗИ мне показали сердцебиение и положили под капельницы на сохранение. Затем отпустили домой, и каждый день я отзванивалась в больницу, сообщая своё состояние. Всё прошло, Боженька услышал меня, и моя малютка тоже очень хотела жить.

Отпуск я приберегла на потом, сдав на работу больничный лист. В те жаркие сутки привозили одну девчонку за другой, и через одну: чистка, чистка, чистка. Больница была переполнена, застилали полотенцами и простынями скамейки в коридорах, потом всё стихло. Было страшно жаль тех несчастных девчушек, которые потеряли своих деток. Но я держалась, как могла, не давала себе раскиснуть. С соседками по палате мы смотрели советские комедии по ноутбуку и лопали вкусности, принесённые из дома.

Я осторожничала, но всё же занималась творчеством, любовалась прекрасным, слушала классику, ходила на концерты, ездила загород, исследовала родные места с родственниками. Токсикоза по-прежнему не было. УЗИ показало, что будет мальчонка, и 19 октября я ощутила тебя всем своим естеством, ты забился во мне как мотылёк.

В женской консультации дали направление в ФГБУ «СЗФМИЦ им. В.А. Алмазова», где я планировала рожать по показаниям. Ходила туда после работы, в консультацию до работы. В общем, началась новая интересная жизнь. Всем отделом придумывали имя малышу. Сошлись на Артёме. Больно понравилось описание, да и с трудным отчеством сочеталось. Тем более что имя, как и у меня, греческое, и означает «здоровый». И хотелось, чтобы оно было уникальным, не повторяющимся в роду.

12 декабря был последний мой день на работе, я взяла те самые две недели отпуска, что не состоялись в августе по случаю моего лежания в больнице, и они плавно перетекли в декрет.

Мы неплохо встретили Новый год сбором кроватки, перестановкой мебели, разъездами по друзьям и родным, и ожиданием скорой встречи с малышом.

Мы убрали квартиру, приготовили приданое сыну. Животик подрастал скачками, стало тяжело ходить, дышать, есть, спать, хотя набрала всего пять килограмм за всё время. 19 января уже 2015 года я забрала больничный и родовой сертификат из консультации, посетила первый дородовый патронаж, съездила на работу оформить декрет и налоговый вычет, написала все заявления вперёд вплоть до трёх лет ребёнка. Девчонки из клиентского отдела, прощаясь, пошутили вослед: «Ну, всё, документы все готовы, можно рожать»…

Вечером мы поужинали винегретом и легли спать. Крещение в разгаре, грянул мороз, долгожданный для дождливой бесснежной зимы. Около полуночи стало крутить живот. Я не придала значения, ссылаясь на съеденную свёклу.

Ноющая боль не унималась, я вставала, ходила, ложилась снова, прислушивалась к себе. Когда пошли розоватые выделения, я стала засекать время. Оказалось, что болючие странности происходят каждые двадцать минут.

Я дотерпела до шести утра, чтобы дать супругу выспаться перед рабочим днём, и тихонечко стала собирать документы, одежду, туалетные принадлежности. Разбудила мужа и позвонила в «Скорую». Они приехали довольно быстро и, изучив мою карту, связались с диспетчерской. Дежурным оказался роддом ФГБНУ “НИИ АГиР им. Д.О. Отта”. А утром мне как раз надо было «топать» в Алмазова на очередной приём, до комиссии оставалось всего три недели.

С «мигалкой» через Неву к семи утра нас доставили в уже семейный роддом, сонная дежурная впустила нас и двумя пальцами вводила в компьютер мою фамилию, я думала, что умру прямо там. С меня всё сняли, выдав казённые ночную рубашку, фланелевый халат и тапки, свои я забыла дома в суматохе. Всё отдали Дане и он, погрузив всё в большой мусорный мешок и взвалив на плечи, поехал как Дед Мороз на работу. Меня тем временем обработали по высшему классу и даже отправили в душ.

Спустя ещё час подняли на родовое. Снова расспросы: «Что, да как, да почему… А я откуда знаю?!». В большой палате с четырьмя кроватями и одним креслом мы были вдвоём с девушкой, которую привезли с кровотечением на ранних сроках.
Симпатичный мужчинка-врач представился Георгием (!) Козоновым, поздоровался и сразу признался, что будет делать больно и неприятно. Надо отдать должное, в первый раз посмотрел аккуратнейше, я ничего не заметила. Сказал, что раскрытие два сантиметра, угроза преждевременных родов. Поставили монитор, следящий за сердечком ребёнка, КГТ (следящий за схватками) и капельницу, останавливающую родовую деятельность. Каждые пятнадцать минут он навещал меня, проверял приборы и справлялся о моих ощущениях.

Прибор схваток не улавливал, но живот подкручивало всё равно. К девяти утра вроде как всё успокоилось, с меня сняли провода, сказали, что через час переведут на дородовое и сделают УЗИ, чтобы посмотреть как там малыш. Привезли завтрак. Я отзвонилась в Алмазова и отменила приём. Скушала пару ложек кашки, сделала пару глотков кофе, тут внутри что-то щёлкнуло, и из меня полились воды. Все сбежались, разохались, Георгий, как обещал, сделал жутко больно и неприятно, я шкрябала ногтями стену, а он умолял этого не делать, так как капремонт ожидается нескоро.

«Из меня что-то льётся!»-, испуганно вопила я. «Воды отошли, рожать будем»,- развёл руками доктор. Все провода подключили обратно, на пару мгновений стало хорошо, легко, но потом всё понеслось в бешеном темпе.

Жутко хотелось походить, поползать и покататься по полу, но под натиском мониторов возможным было только лежать на спине или на боку и громко выть. Соседнюю девушку быстро перевели на дородовое подальше от моих воплей. Долго не выдержали и врачи, прислав весёлого анестезиолога со смешной шапочкой с жирафиками. Скрутив меня на кровати, он проткнул мне поясницу и испарился в дверях. На мне повис ещё один провод, который советским широким пластырем налепили мне на спину через энное расстояние. Через какое-то время боль притупилась, а потом вовсе исчезла, вместе с ощущением себя в пространстве. Меня колотило, подбрасывало на кровати, на мониторе скакала шкала зубцов и линий, казалось, что прошло всего пятнадцать минут, но посмотрев на мобильник, я увидела, что прошло около трёх часов!

Всё это время в меня что-то вливали, что-то кололи в попу, я была как в прострации. Снова нарисовался честный врач и спросил меня, не хочу ли я уже тужиться. Я не знала как это и ничего не ощущала. Посмотрев меня ещё раз, он сообщил, что у меня полное раскрытие и голова стоит в проходе. Я в шоке, какая голова, где стоит 🙂 (навеяло: в России секса нет).

Ужасно кружилась голова, ноги подкашивались, он подхватил меня под одну руку, а под другую акушерка. Они подвели меня к столу и скомандовали забираться, не садясь (ребус для мам по дороге на кресло). Как-то, в общем, я там оказалась как надо.

Спокойно, ласково, быстро и доходчиво объяснили, что и как надо делать, что малыш маленький, как можно быстрее и аккуратно нужно его родить. Я-то на курсы не успела попасть, только вчера документы на руки получила, а тут такое. С первого раза не очень вышло, но потом уловила суть, да дело. Она поинтересовалась, кого жду, и приговаривала ласково: «Иди ко мне, мой мальчик, иди скорей сюда, мой волосатенький». Идеальные роды: пятнадцать минут и Тёмка прыгнул на ручки к акушерке. Здравствуй, мир!

Вот так мой мальчик родился на 32-й неделе во вторник 20 января 2015 года в 13:15 весом 2180 и длиной 44см.

Пуповина туго была обвита вокруг его шейки. Лёжа на кресле, я видела лишь его фиолетовые пятки и столпившихся вокруг врачей. Затем его унесли, дав поцеловать только в лобик, а я пролежала в родилке, потом в коридоре около трёх часов. Там же меня покормили обедом, прикатив тумбочку и подняв спинку каталки. На кровать повесили номер 148 и вытащили из меня все шнуры, провода и катетеры. Так вот я отдохнула в декрете.

В роддоме сохранился советский режим: старые чугунные горяченные батареи во всю стену, запрещённый доступ родственников, отношения с ночнушками и халатами между отделениями (каждый забирает своё обратно). Но, слава Богу, и биде, и душ, и кровати, всё современное, и отдано в круглосуточное пользование без всякого расписания и амбарных замков. У кровати меня ждали новые одноразовые тапки (видимо с родилки сообщили, что я явилась рожать босиком).

К вечеру я оклемалась и довольно резво топала по коридорам. Пересилила страх и сходила помыться в душ, затем пешком по лестнице вверх пошла в реанимацию к сыну, так как новостей не было, а педиатр ожидался только на следующий день утром.

Рядом с реанимацией была молельная комната, где можно было попить святой водички, поставить свечку, и даже окрестить младенца, рождённого в стенах ОТТА. По выходным утром там проходили службы, и детки за стенкой слышали церковные песнопения. Посещать детей можно было один раз в день вечером, не более получаса. Поверх больничной одежды должен был быть одет медицинский халат, шапочка и маска. Перед входом в бокс, руки обрабатывались специальным раствором из дозаторов, висящих на стене.

Меня довольно доброжелательно встретили, по коридору разнеслось: «148-я мама пришла». И проводили к дитёнку. По сравнению с комочками, которые лежали в кювезах-инкубаторах, наш казался гигантским с пухлыми щеками, но для меня всё равно был крошечным.

Весь в проводах и трубочках, он буквально утоп в подгузнике, глазки были закрыты, но отчётливо было видно: копия муж (ещё на первом скрининге, когда смотрели мозг и строение костей, в профиль я прочитала черты Дани). Смена попалась так себе, поэтому окошки мне не открыли, не разрешив дотронуться до крошки. Я лишь постояла рядом, не веря, что это мой малыш, не имея возможности даже прижать к себе, ощутить себя мамой.

Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)
На следующий день мне даже разрешили сфотографировать его и снять короткое видео. Вот оно – чудо, все мои сорок четыре сантиметра, помещающиеся на моей руке до сгиба локтя. Было радостно, жутко, страшно, грустно – всё в один момент. Я приносила ему подгузники и влажные салфетки, больше ничего не разрешалось. В кувезе подкладывались казённые пелёнки, и поддерживалась оптимальная температура, как у меня внутри (искусственная утроба).Каждый вечер я навещала своего сынишку, а остальное время усиленно питалась (кормили, конечно, шикарно: четыре раза в день, всё очень вкусно, тоненько нашинковано, пару раз были даже языки. А есть хотелось жутко. По ночам я жевала припрятанный с обеда хлеб, и бегала к кулеру хлестать воду).
Когда через пару дней я вылезла из-под одеяла, то не узнала свои ноги, на меня смотрели две тоненькие тряпочки. Пошла искать весы, в коридоре наткнулась на старые советские с гирей, с трудом вспомнила, как это делается, но в итоге получилось, и шкала показала минус 12кг.! Стало потихоньку прибывать молозиво.Подсказали сесть на лактопульс (специальный прибор, разработанный одним из врачей ещё в советское время для раскачки груди и сцеживания молока). Вещь – обалденная, скажу я Вам. К тому же сам этот дядечка спустился к нам и показал моей соседке по койке, Юле, как правильно массировать грудь, сидя на аппарате и без него. Мы все столпились вокруг и запоминали движения.

На следующее утро я сцедила 110 г. и мне разрешили кормить мою малютку (накануне брали кровь на совместимость).

Я была счастлива, теперь каждые три часа я ходила в интенсивку и в их цедильной комнате добывала молочко для моей крошки, и собственноручно носила его в бокс к кувезу, одним глазком глядя на Тёмку. И с той поры он был круглосуточно на моём питании, которое поступало к нему в животик через зонд (сосательный рефлекс приходит к таким деткам только на 34-35-й неделе – таков отсчёт возраста у недоношенных деток, называемый на их языке «срок гестации».)

Девчонки на отделении поделились, что на первом этаже есть аптечный киоск, где продают подгузники для маловесных деток и всё необходимое по лекарствам, в том числе удобный недорогой ручной молокоотсос с грушей за 350р., в комплекте с которым идёт бутылка, соска и два ёршика! А так же ларёк с детской одеждой.

При хорошей смене в боксе мне открывали окошки, и я гладила ручки и ножки своей малютки!

Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)Боже, что это было за ощущение, не передать! Но всё же безумно хотелось подержать его на руках целиком. Когда я подходила к кувезу, пульс у него подскакивал сразу на двадцать единиц, иная смена даже выставляла меня быстрее, мол, я нервирую ребёнка. Ну как же так, наоборот, ему нужен контакт с мамой, он реагирует, чувствует?!
Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)

В первые сутки жизни у Тёмушки скакал сахар, поднялся билирубин, отчего он весь пожелтел и ему поставили ультрафиолетовую лампу, надев на глазки специальные очки. Ему было тяжело дышать, и в крови было больше газа, чем кислорода, западала грудина, над носиком висела так называемая конюля (трубочка с воздушно-водной смесью, помогающая дышать и раскрывать лёгкие). К тому же на снимке лёгких узрели воспаление, и начался курс антибиотиков.Сказали, что возможно наглотался вод при родах, а может внутриутробная инфекция, на которую впоследствии нас обоих проверили, но ничего не нашли. Исследовали и плаценту, чтобы понять, почему произошли преждевременные роды, но так же безрезультатно. Для такого срока он был достаточно крупным мальчиком (ещё на 19-й неделе на УЗИ мне сказали, что он крупный и длинный, опережает по развитию недели на полторы, если бы доносила до срока, вес перевалил бы за четыре кило) и у него были все шансы на положительную динамику.

В эти крещенские праздники был очередной бум, снова привозили одну за другой, роддом был переполнен. Спустя пару дней опять всё стихло. Первые дни постоянно брали кровь на сахар, а я оставшимися после этого ватками со спиртом пыталась оттереть следы пластыря со спины.

Ежедневные обходы веселили моей условной выпиской энное количество дней назад. Я продолжала усиленно питаться за счёт заведения и носить Артюше молочко. Спустя ещё несколько дней, педиатр попросила принести тёплую одежду и одеяло для ребёнка, нас поставили на очередь в больницу №17 им. Св.Николая Чудотворца, что на пр.Декабристов д.40. Тут же решился и мой переезд к маме, так как больница эта находится у Мариинского театра, куда я могу дойти пешком за двадцать минут. Как только ребёнка переводят, меня сразу же выписывают. Но загвоздка в том, что на дневной стационар нужны мои анализы и свежая флюорография, а если ребёнка увозят после восьми вечера, то по закону меня оставляют в роддоме до утра. А второй напастью было то, что вся моя одежда увезена домой, а гардероб работает до восьми вечера.

Побегав по отделению, я выяснила, что врачи и медсёстры раздеваются в том же гардеробе, но у них есть отдельная вешалка суточных врачей. Я спустилась на первый этаж к гардеробу, обрисовала ситуацию, что ребёнка со дня на день переводят в больницу, а меня выписывают следом и мне нужно бежать сдавать анализы, чтобы устроиться с ним на стационар. Чудная гардеробщица-старушка согласилась помочь и передать информацию своим сменщицам, если я не выпишусь в её смену.

Муж с отчимом привезли мне и малышу требуемую одежду. Гардеробщице я вручила шоколад, сто рублей брать она отказалась, да и от шоколадки долго отнекивалась. Получив в руки заветный номерок, я понесла одежду Тёме в реанимацию. Пакет с джинсами, рейтузами и кофтой, я завалила в угол под кровать под батарею. Жарили они на славу, и всё время пребывания я спала как сурок, не боясь замёрзнуть.

27 января была очередная годовщина дня снятия блокады Ленинграда, всей палатой вечером из окна смотрели салют, окно наше выходило прямо на одну из ростральных колонн стрелки Васильевского острова. Красотища!

Наступило 28 января, сцедив днём порцию молока, я прилегла отдохнуть. На посту раздался звонок телефона, и в палату заглянула медсестра: «Приехали за вашим малышом, идите прощаться». Я подхватила маску, шапку и фотоаппарат и понеслась наверх. Два женщины врача заполняли документы. Увозили двоих. Нашего собирали первым: завернули в кружевной уголок, вышитый ещё бабушкой для меня, и в моё шерстяное красное одеяло. Пока пеленали второго, разрешили взять на руки и посидеть с ним в коридоре!

Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)
Боже мой, дрожащими руками я взяла его на руки и села на диване у поста. Я качала его, гладила, нюхала, целовала в носик, щёчки и лобик, разговаривала с ним: «Тёмушка, заинька», а он при этом приоткрыл глазки и расплылся в нежной улыбке. До сих пор мне не верят неврологи и педиатры, что он улыбался с первых дней жизни. Но мне лучше знать!

Потом его увезли. Я помчалась обратно на отделение, поужинала, собрала свои вещи, оделась, получила выписку, дополнительный больничный лист, причитающийся по закону за преждевременные роды, и поскакала в гардероб. Время было пять вечера. Перед этим успела сделать копию медицинского свидетельства о рождении, забрав оригинал себе, чтобы попробовать успеть оформить свидетельство в Загсе. Так Тёма поехал в больницу с копией. Ксерокс был платным, заплатить за него нужно было в поликлинике института, а у них зависла система, в итоге денег с меня не взяли, вручив аж две копии! Днём ранее всё наше отделение получило подарки от фирмы «Pampers»: пачку подгузников, банку сливового пюре и наклейку в автомобиль. Думаю, стены родильного дома редко видят такие выписки, как наша. Когда никто не выносит ребёнка, никто не встречает и не дарит цветы.

На набережной Невы я с кутулями села в автобус и покатила через мост к площади Восстания.

На Восстания я прибежала в центр флюорографии, сделала снимок, потом там же несколько его ксерокопий и с заключением на руках, юркнула в метро. За эти восемь дней я начисто выпала из жизни и весь транспорт мне казался огромным шумным муравейнико.

По дороге домой мы забежали в лабораторию «Хеликс», где я весь прошлый год сдавала анализы и наблюдалась у гинеколога, и до кучи сдала анализ на антитела по кори, требуемые для оформления в стационар, ждать результат нужно было до шести суток… Но в итоге, было достаточно моего детского прививочного сертификата, который мама с трудом откопала дома в коробках, так как был в самом разгаре ремонт кухни и коридоров. И закончился он как раз ко дню моей выписки.

Дома, жутко стесняясь и боясь реакции мужа, я впервые цедилась купленным в ОТТА молокоотсосом. Он же, выглядывая из-за шторки, приставил рожки ко лбу и протяжно кричал мне: «Мууууу». Полученный надой я упрятала в морозилку в стерильный контейнер для анализов (так меня научили в роддоме морозить про запас молочко для малыша и рассказали так же, как его потом реанимировать, ибо выливать в раковину ценнейший продукт просто не поднималась рука). Я созвонилась с мамой, которая в свою очередь уже прозвонила в больницу узнать, как доехал сынишка. Ей сообщили его рост, вес, температуру, что доехал хорошо, и подробно продиктовали, что нужно от меня, чтобы попасть на стационар. Забавно, что дети поступали в больницу по фамилии матери, и до самой выписки Тёма числился Розуменко-Быстриевским.

Я закинула стирку, по-человечески помылась, сготовила мужу обед, немного раскидалась в квартире, и сделала лёгкую уборку. Попутно собирала вещи для себя, для больницы, для малышастика. Наметила на следующий день по максимуму оформить все полагающиеся документы и рухнула спать. В час ночи пришлось вставать, меня заливало молоком.

Утром, проводив Даню на работу, я закинула очередную порцию стирки, позавтракала, сцедилась, и помчалась в свой район на «Техноложку» в ЗАГС. Изучая дома святцы, мама обнаружила, что 20 января празднует именины Георгий.

Ничто неслучайно в этой жизни. Доктор оказался Георгием, мой малыш родился в день Георгия, но я уже твёрдо решила назвать сына Артёмом и имя это малыш уже знал.

В Загсе не оказалось очереди, и я получила заветный документ всего за десять минут, там же мне сообщили, что по закону пенсионное страховое свидетельство уже автоматом подано на изготовление в этом же районе и через месяц я смогу его получить на ул. Глинки в Пенсионном фонде. А это всего в двух шагах от Мариинки и больницы, удачно всё выстраивалось.

Выскочив из Загса, я забежала в соседнюю парадную, в фотоателье, и тут же сделала десять копий свидетельства о рождении и справки из Загса, затем я вновь «нырнула» в метро и поехала до «Пионерской», прыгнув в трамвай, я доехала до Светлановской площади. На 2-м Муринском я оформила Тёмке временное ОМС (полис обязательного медицинского страхования), за оригиналом которого нужно было явиться через месяц, и побрела пешком на ул.Орбели в Женскую консультацию, чтобы сняться с учёта и получить справку для оформления детского пособия и последние анализы, которые не успела забрать. Мой участковый врач принимала с 14 часов, и к тому же находилась в отпуске, мне согласились пойти на встречу, выдать всё, но не найдя мою карту, всё-таки попросили придти после двух.

Я понеслась домой через парк (любимый маршрут в консультацию по утрам), повесила выстиранное бельё, пообедала, снова сцедилась, упрятала ценный напиток в морозилку, и опять поскакала в консультацию. Наконец, нашли мою карту, выдали мне справку и анализы, сняли с учёта, и я радостно побежала обратно к дому.

Снова перекусив, сцедясь, я дособирала свои вещи и обзвонила паспортные столы. Оказалось, что вечером работает стол в Московском районе (по закону мы имеем право прописать ребёнка либо ко мне, либо к нему на площадь, не спрашивая ни у кого разрешения), потом позвонила Дане и рванула на «Московскую», где он меня уже ждал. До конца приёма оставался час, народу была тьма, но к окошку по адресу, где был прописан муж, было всего два человека. Заполнив нужные формуляры, предоставив, нужные документы, и, отдав свои паспорта, мы попали к инспектору за нужными печатями на бланках и не спеша вышли обратно к метро. Теперь ответственная миссия получить готовые документы ложилась на мужа.

Не ощущая ног, себя, и прочего, с «глазами в кучку», я доехала до Тореза. Отужинав, я расписала подробно на нескольких альбомных листах пошагово, что нужно сделать Дане, куда поехать, что забрать, что должно быть в документах и так далее. Ему предстояло ещё снять с этого всего копии, поставить в наших паспортах отметку о ребёнке, съездить ко мне на работу и привезти мне мой паспорт, это были уже мелочи. Главное было сделано и даже не верилось, что получилось всё за один день! Ещё через час мы снова ехали в метро с поклажей, он провожал меня до мамы. Даже не помню, в который раз за этот день я ехала мимо «Техноложки».

Открыв входную дверь, мама ахнула, она меня не узнала. На следующее утро 30 января в 9:30 я уже находилась у старшей медсестры на оформлении в стационар. От первого дня голова шла кругом, казалось невозможным запомнить на каком лифте в какую часть здания приехать, и где, что находится. Но потихоньку всё улеглось, и я довольно быстро освоилась.На молочной кухне я узнала всё о грудном молоке, способе его хранения, употребления и что утром его можно приносить из дома, а у кого его много даже с ночи и сдавать на пастеризацию. Дети находились в больнице круглосуточно, а мамы примерно с 10 утра до шести-семи вечера. Кто оставлял молоко на ночное кормление, уходили позже.

К детям пускали три раза в день, на три кормления в 11:00, 14:00, 16:30. Между этим временем был завтрак, обед, ужин, не так шикарно, как в ОТТА, но есть было можно, а куда деваться? Из дома я брала чай, йогурт, яблоки, печенье, всё, что можно было пожевать без вреда молоку, и что бережно собрала мне мама. У каждой был свой шкафчик, закрывающийся на замок, и ключик, который всюду приходилось таскать с собой. И, конечно же, сцеживания. У кого молока не хватало или не было вовсе, детям наливалась смесь.

Была там и комната отдыха матерей, где с самого раннего утра занимались все кресла и диваны, и не было места даже присесть. Особенно остро ощутилось это в первый день, потом привыкла. Сдружившись с мамами в нашем боксе, мы потом сами занимали скамейки и кресла.

Утро наше начиналось со сдавания в гардероб уличной одежды и подъёмом на пятый этаж, где все будни нас осматривали на предмет «мракобесиков» (как выражалась осматривающая нас медсестра), кожных покровов и горла. Это служило допуском к детям. По выходным нас осматривали в приёмном покое постовыми сёстрами, но чаще просто справлялись о нашем самочувствии и ставили отметку о нашей явке в журнал. Потом мы бежали сдавать молоко на пост, а кому надо – цедились в цедильной комнате. Отсутствие без уважительной причины более трёх дней сулило приходом только со справкой от терапевта.

В комнату для сцеживания каждый приносил свой молокоотсос и баночки из дома, которые должны были храниться в высоком контейнере с крышкой и закрываться их стерильной пелёнкой, которые стопкой лежали каждое утро на столике вместе с биксами, наполненными до отказа шариками стерильной ваты, пинцетами и бирками на бутылки. Кто умел сцеживаться руками, на другом столике на подносе стройными пирамидками блестели стерильные стаканы.

На третьем столе в клетчатой железной таре друг на друге стояли стерильные бутылочки со шкалой, в которые мы должны были переливать нужное количество своего молока, пинцетом брать шарик ваты и закрывать им горлышко бутылки. А на бирке писать фамилию, норму и время кормления, отделение и пост.

Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)

Дальше бутылки несли прямо на пост или ставили рядом в холодильник с указанием времени кормления и фамилией, либо несли наверх в молочную кухню для пастеризации. Далее всё мылось, шпарилось и в разобранном виде клалось в наши контейнеры под их стерильную пелёнку до следующего сцеживания.

Использованные бутылки забирала молочная кухня на большой гремящей советской тележке, и возвращала чистыми в комнату для сцеживания, либо наполненными смесью для деток, у мам которых не было молока или чьи мамы ещё не оформились в стационар.

Каждому был выдан халат, шапочку (платок) и маску мы должны были приносить свои, халаты меняли по вторникам (это был «день чистого халата»). А там как повезёт – кому карман с дырой, а кому размер 56-й! Но на всё это закрывались глаза, потому что здесь разрешали находиться с детьми целый час при кормлении и гладить пухлое тельце, пока детки лежали под аппаратами и капельницами. Рядом с молочной кухней была даже душевая.

Тёма лежал на первом отделении в палате №11 четвёртого сестринского поста. Это была вторая палата в боксе на этом посту. Первая была большой, просторной, там находилось шестеро детей, поговаривали, что туда переводят, когда дело идёт к выписке. Наша же была маленькой, уютной и вмещала четверых малышей. Весы, пеленальный стол, раковина, всё было поду рукой. При входе в бокс мы должны были быть одеты в халат, шапочку, маску, под ними домашний костюм, тапки, обработать руки спиртовым раствором из дозатора, и при выходе тоже. Спустя какое-то время мы стали пропускать бесконечные прысканья, потому что кожа с рук уже слезала лохмотьями. В комнате для сцеживания так же было обязательно обмундирование, а вот встречи с врачом в коридоре, еда и отдых должны были обходиться без этого.

Каждый раз халат надо было вешать в комнату для сцеживания и чтобы точно знать, что это твой халат, в карманы клали опознавательные знаки в виде разноцветных полиэтиленовых мешков или цветастых платков на голову. У кого карман был дырявый или вовсе отсутствовал, халат обвязывался при помощи платка или кушаком.

По определённому расписанию проводились беседы с лечащими врачами, где рассказывались состояние ребёнка и план лечения.

С новенькими общались в последнюю очередь, поэтому я была отпущена сцеживать молоко и обедать. Затем врач вышла пообщаться со мной в коридор. Взяв с меня все необходимые подписи, и, расспросив, как протекала беременность, какие проблемы со здоровьем в семье и лично у меня, как проходили роды и прочее, она сообщила, что переезд Тёма перенёс плохо, чуть дышал. (Для меня это слышать было странным, так как он был очень бодр и весел, когда его увозили).
В кувез, однако, его не положили, он лежал в кроватке с подогревом, а рядом лежала кислородная маска, подача стояла на минимуме и ему этого хватало. Так же стоял зонд, только здесь его поставили через носик, монитор дыхания и сердцебиения, датчик которого был приклеен к ножке пластырем и капельница в руке. Билирубин снова был на максимуме и плюс к этому набору ему поставили снова ультрафиолетовую лампу, и надели на глазки очки. Молочко поступало микроструйно через специальный прибор, в который заправлялся шприц, и специальный поршень выдавливал в зонд молоко. Мне в этот момент разрешено было сидеть рядом, гладить его по ручкам, ножкам, головке, лицу, следить за поступлением молока и датчиком дыхания и пульса. На время кормления я отключала лампу, снимала очки и массировала ему глаза. Какое это было счастье! В роддоме о таком я просто не мечтала. Медсёстры были замечательные, даже те, у кого был жутко сварливый характер.

Без всяких нравоучений и насмешек, очень мягко, терпеливо, они рассказывали и показывали, как ухаживать, пеленать, мыть, чистить нос, ставить газоотводные трубки, мыть попу над раковиной, держать голову, обрабатывать раны и тому подобные нужности. Это была такая школа с показательными примерами, коей не будет нигде в жизни! Мы им очень благодарны, ибо в книжках не всё описано, не всё понятно, а когда стоит рядом опытная медсестра и всё показывает и следит потом, чтобы ты правильно делал, это многого стоит! Результаты анализов и УЗИ они знали раньше врачей и расшифровывали нам без вопросов и успокаивали, если было что не так.

Сообщили план лечения – что примерно мы будем лежать здесь полтора месяца. За это время ему нужно научиться хорошо дышать, справляться с билирубином (перестать желтеть), набрать вес, научиться кушать самому и быть активным как полагается по возрасту. Так же нужно было наблюдать за его головой, так как там имелась киста (часто у недоношенных такое бывает) и кровоизлияние слева (предположительно из-за скоротечных родов). Каждый день с утра проводились обходы врачей, по вечерам их взвешивали, каждый месяц мерили рост и конечности. Я продолжала жить у мамы, в больницу и с больницы ходила пешком разными дорогами. Как же я соскучилась по своему району и как давно хотела побыть дома, но, конечно, не такой ценой. Но всё равно я извлекала из всего пользу и находила положительные стороны.
Перед тем как к нам пришёл сосательный рефлекс, его перевели на струйное питание. Аппарат был убран, а зонд соединялся напрямую к шприцу без поршня, и я сама заливала в него молоко. Потихоньку он стал открывать глазки, капельницу переставили в ножку, потому что из руки он её выдирал, потом вовсе убрали. В феврале нам сняли монитор, западение грудины прекратилось, и он отлично дышал без вспомогательных средств. Так, постепенно ему освободили всё тельце от лишних трубок и проводов, остался только зонд, поскольку высосать норму из бутылочки ему ещё было тяжеловато.

Зато наступило золотое время ухода за малышом. Мне разрешили брать его на руки, самой мыть, пеленать, менять подгузники, чистить нос. Наконец-то я почувствовала себя матерью, а не ехидной! За этот месяц он слегка подрос и уже не помещался до сгиба локтя, но всё равно оставался ещё крошечным-прикрошечным.

В палате с нами была тоже девочка Настя из ОТТА, мы виделись с ней в цедильной комнате интенсивной терапии, она показывала мне тогда, как пользоваться аппаратом и соблюдать стерильность. Их увезли сюда раньше нас, Андрюшка её родился под номером 147. Когда Настя болела, я носила его на УЗИ и процедуры. Приятно было помогать, таким образом, хоть какое-то разнообразие.

В молочной кухне однажды мы крутили затычки для бутылок из ваты, медсёстры давали поручения вводить в курс больничной жизни новеньких. Так и протекали наши дни. Через какое-то время, в соседней палате, наконец-то кого-то выписали, от нас отселили двоих, а взамен к нам приехали два Артёма. Все три так и лежали в ряд по одной стене и по мере их поступления делились по старшинству. Естественно, наш был старшим.

На 37-й неделе жизни Тёме смотрели глаза. Дело в том, что до этого срока хрусталик мутный, и за ним не видно, что происходит с сетчаткой, а в это время он как раз делается прозрачным. У недоношенных деток часто случается ретинопатия – отслойка недозревшей сетчатки, она бывает разной степени, и если стадия не угрожающая, то прямо в этой больнице проводят лазерные операции. У нас, слава богу, была только незрелость, и следующий осмотр предполагался через две-три недели.

После положительной динамики Артюшке назначили массажи. Массажистка приходила прямо в палаты до обхода, если не успевала, делала после, всегда выбирая время, чтобы дети были не голодными, но и не только что поевшими. Всем строго сказала, что нашим особенным деткам нужно делать массажи до года жизни, и рекомендовала всем выяснить у невролога какие массажисты, в каком районе работают и взять координаты.

Дома по вечерам я тоже не слонялась без дела. Я разобрала все свои школьные и студенческие тетради, бумажки, учебники, обложки, альбомы и прочую канцелярскую макулатуру. Выяснила я так же и про дальнейшие шаги с Тёмой. В феврале пришло время оформлять детское пособие и вставать на очередь в детский сад. Многофункциональный центр (далее по тексту МФЦ) находился угол улицы Садовой и Вознесенского проспекта в огромном здании с совами прибалтийского стиля. Раньше здесь располагалась налоговая, а теперь сделали МФЦ. И снова мне повезло, потому что это было опять же недалеко от больницы и театра, и после последнего кормления я побежала сдавать документы, а оттуда пешком к маме. Пригодились все копии, которые я заранее сделала ещё на работе, а потом по мере оформления. За детской картой нужно было приходить не раньше апреля, а решение о постановке на очередь в сад должно было быть готовым через месяц. Подошёл и срок забора пенсионного свидетельства Тёмки. В первый раз произошла небольшая заминка, так как в пятницу у них был укороченный день, и я не попала, а во второй раз без проблем получила пластиковую корочку.

Готовили мы с мамой и приданое Тёмушке. Ещё до его рождения в ноябре-декабре нашли в чемодане на антресолях уголки с кружевами, все мои пелёнки, шерстяное одеяло, тёткину шерстяную шапку, связали ему тёплые пинетки, шапочки. Ходили с ней в швейный магазин, купили там полотна на детские пододеяльники и ленту, чтобы поменять её на одеяле, так как прежняя износилась от старости.

Мама купила марлю и «настрочила» подгузников, чтобы я пользовала хоть иногда взамен покупных или подкладывала ему. В «Ленте» она купила ему шапочки, варежечки («антицарапки») и носочки. А я в это время запасалась подгузниками в интернет-магазине через терминал, стоящий прямо в больнице, туда и привозились заказы, мне оставалось только спуститься за ними на лифте в приёмное отделение и поднять наверх. Я закрывала всё в своём шкафчике и по очереди носила домой. Кое-какую одежду я подкупала сама и сотрудницы на работе много чего мне принесли и отдали безвозмездно или с возвратом. Половина моей комнаты было завалено этим самым приданым, в аптеках по дороге домой я покупала укропную воду, газоотводные трубочки, свечи, крем, детское мыло, гель и всё, что могло пригодиться малышу на первое время дома.

Муж уже месяц с лишним был брошен дома один, мама иногда навещала его, когда ездила в те края на работу. Покупала ему курицу, овощи, когда сама тут же готовила, когда заставляла его. Я приноровилась с молоком и спала как сурок, только донеся голову до подушки, не помню даже, когда так спала, но почему-то не высыпалась, хотя не вставала по ночам сцеживаться. Утреннюю порцию, если не разрывало грудь, пыталась донести до больницы и дать малышу свежее. Малыш рос, а вместе с ним росли и нормы молока. А так как я пользовалась молокоотсосом, то молока стало не хватать. Я всё время спрашивала: «Когда же я могу дать попробовать пососать ему грудь?» Все говорили, что торопиться не надо, он бутылку еле сосёт, а грудь кушать намного труднее, что откаты назад или новые сюрпризы в его состоянии никому не нужны. Теперь вместо четырёх-пяти кормлений, мне еле хватало на три. Но всё равно представить было невозможно, что он кушает шестьдесят, семьдесят, восемьдесят миллилитров, а начиналось всё с трёх. Те первые три миллилитра, о которых мне радостно сообщили, что он их удержал. Потом семь, одиннадцать, к моменту переезда в 17-ю больницу он уже кушал двадцать, а моих сцеженных утренних ста хватало ему на полные сутки, всё остальное я морозила.

На следующий день я предалась инертному порыву и, никого не спрашивая, дала тихонько ребёнку грудь. Он сразу понял, что к чему, был очень рад, и у него даже получилось что-то съесть. Остальное я докормила из рожка. Ничего катастрофического с ним не произошло, напротив, он пребывал в хорошем настроении, а я была удовлетворена тем, что если даже он так и не сможет нормально сосать меня, то я, хотя бы ощутила что это, а он смог проявить свой инстинкт.

Через день на беседе мне официально разрешили кормить ребёнка грудью, но под строгим присмотром медсестры и записью в блокноте сколько съел. И следующим нашим уроком были весы. Я сделала вид, что я не в курсе как кормить и медсестра мне всё показала. Тёмка съел грамм десять. На этой же беседе я спросила о сроках нашей выписки, Елена Ивановна, как ни странно, ответила, что мы ей нравимся в последнее время, ей придраться не к чему, проверят уши, глаза, гемоглобин и седьмого марта она нас выпишет. Юля Сергеевна предупредила нас не слишком радоваться, так как если Елене Ивановне кто-то понравится, она его просто так не отпустит.

Я радостно расстрезвонила всем о предстоящей выписке, свекровь с золовкой приехали мыть квартиру. Андрюшку и всех троих Артёмов перевели в соседнюю большую палату, дело, и, правда, зашевелилось к отъезду домой. Но чем ближе был март, тем страшнее мне становилось. Я боялась реакции Дани на сына, не знала, справлюсь ли, боялась не понять, от чего плачет мой ребёнок и тому подобные мрачные мысли без конца лезли в голову до такой степени, что я перестала спать. Это тут же сказалось на ходе дальнейших событий, высшие силы меня покарали за мой страх. Ушки были в порядке, а вот анализ на гемоглобин пришёл «ниже плинтуса». Позднее мне объяснили, что так бывает из-за долгого лежания в больнице, ребёнку подают железо, а я с ним должна выходить на прогулки в больничный двор.

Теперь дважды в день помимо кормления и ухода, я выходила с ним на улицу поднимать гемоглобин. Сначала на десять минут, затем на целый час. В одну из таких прогулок в начале марта мы наблюдали частичное солнечное затмение.

Даня привёз мне одежду на выписку и тёплые вещи, мама дала свой шерстяной платок. Ритуал выхода, иначе не назовёшь, был целой эпопеей и занимал кучу времени. Дни теперь пролетали в два раза быстрее, и я еле успевала кушать, цедиться и переодеваться.

Так как мы находились в стационаре в домашних костюмах, халатах, необходимо было облачиться в свою обычную одежду. А теперь вспомните про правила хранения больничного халата и входа в бокс к детям. Итак, мы шли в комнату для сцеживания, забирали свои халат, маску и платок, оставляли на диване у нашего поста, поднимались в комнату отдыха матерей, переодевались в то, в чём топали домой, спускались обратно на отделение к детям, надевали халат, маску, платок, входили в бокс, обрабатывали руки, одевали ребёнка. (У кого детские вещи лежали в комнате отдыха, тащили вниз с собой вместе с гардеробным номерком, мне разрешили оставлять в палате под пеленальным столиком нашей соседки Жанны и её девочек-двойняшек). Выходили, клали ребёнка на диван, снимали халат, платок, но оставались в маске. Спускались в гардероб, детей укладывали на пеленальные столики, сами облачались в верхнюю одежду и гуськом выходили во двор. Скамеек, бывало, на всех не хватало, и мамочки тогда разгуливали друг за другом по часовой стрелке по двору. Обратный путь был в том же порядке и бегом на обед/ужин или сцеживаться.

Настал день осмотра глаз. Я лично понесла Тёму в глазной кабинет. Правый глаз был без замечаний, приступили к осмотру левого (осмотр не из приятных, и не для слабонервных: в глазки капают обезболивающее и расширяющее, а далее вставляют металлические распорки, чтобы зафиксировать глазное яблоко, и не дать ребёнку закрыть глаза). Мысли мои улетели далеко, я вся была в представлениях о том, как привезу сына домой, положу его в кроватку, одену в человеческую одежду. Но слова офтальмолога быстро вернули меня на землю: в левом глазу у него обнаружилось обширное кровоизлияние, видимо появившееся ещё при моих стремительных родах во всей левой половине головы и в глазу, из-за мутного хрусталика его было не видно. Наша выписка отложилась на неопределённый срок для дальнейшего лечения и наблюдения глаза.

Я жутко расстроилась, но с другой стороны была рада, что это обнаружилось и вовремя были приняты меры. Ему делали электрофорез по Бургиньону*14 (его мало уже кто делает), капали капли и делали рассасывающие уколы: три в голову и три в попу. Во время моего пребывания в палате, капать глаз, было возложено на меня. Продлились нам и массажи, вместо четырнадцати нам сделали двадцать один. Теперь я решила твёрдо молчать обо всём как рыба, чтобы в следующий раз ничего не сорвалось.

Мы сдружились с девочками из большой палаты, у каждой тоже была своя история и невыносимая тягость передержки Еленой Ивановной. Прогуливаясь по коридору, вычитали в объявлении, что обанкротилось две страховые компании и нужно менять детям и родителям полисы. Естественно, одна из этих компаний делала полисы и нам. Даня недавно получил Тёмин оригинал, хотя эти полисы были действительны до мая месяца, я решила поменять их тут же, мало ли что потом, где мы, а где май. Компьютера у мамы нет, в телефоне Интернет я не подключала. Я позвонила Танюшке (своей однокласснице) и попросила посмотреть, какие страховые есть в Адмиралтейском районе в округе больницы или маминого дома. Сомнительные конторы мы отмели сразу, а из известных попался только «РЕСО-МЕД» на площади Балтийского вокзала. К счастью он работал и по выходным, и, уйдя с последнего кормления, я побежала через весь Лермонтовский проспект к Балтийскому вокзалу.

Влетев в кабинет за десять минут до конца приёма, я застала весьма недовольную страховщицу, которая будучи одетой, выключала компьютеры. Но в итоге она меня приняла и поменяла нам с Тёмкой полисы и компанию. (Позднее выяснилось, что она напортачила с пропиской в системе, но написав жалобу в электронном виде, мне всё исправили по телефону без выезда в контору). Даня обещал поменять свой полис сам.

19 марта мне исполнилось 33, впервые в жизни я праздновала день рождения в стенах больницы. Накануне Тёмку снова смотрели офтальмологи, сказали, что наступила ремиссия, кровоизлияние рассасывается, а сгустки плавают в стекловидном теле глаза, что не мешает сетчатке. Рекомендовали доделать курс лечения, голову держать выше и после выписки обязательно съездить в глазной центр на Моховой. Недоношенные детки в любом случае состоят там на учёте до 46-й недели по ретинопатии, а у нас будут наблюдать кровоизлияние.

21 марта я отпросилась в больнице и поехала навестить мужа. Он встретил меня букетом роз, жутко соскучился, хотя по телефону говорил, что всё нормально. Дома всё было запущено, от той уборки не осталось и следа, холодильник был полупуст, стиральная машина была забита кучей нестиранных вещей. Весь следующий день я снова посвятила готовке, уборке, а так же заправила Тёмкину кроватку лично своими руками, поскольку считала, что таким образом его выписка двинется в сторону разрешения. Вечером я вернулась домой к маме, а на следующее утро уже была в больнице.

Тёмочка в моё отсутствие вёл себя хорошо, почти весь день спал. Заведующая отделением Инна Михайловна Чаргейшвили*37 плыла по коридору и загадочно улыбалась, я тут же подумала о выписке, но гнала от себя эти мысли.

В этот же день днём привезли новенькую малышку, и она лично пришла её смотреть, повернув голову в сторону кроваток с Артёмами, она произнесла: «Батеньки мои, да вы все уже в кроватки не помещаетесь, а Пономарев вообще вываливается».

Мы стали слёзно умолять повлиять на Елену Ивановну, что мы залежались здесь, гемоглобин нагуляем и наедим в домашней обстановке.

На следующее утро после обхода Елена Ивановна влетает в палату и сообщает, что Инна Михайловна велела выписывать всех Артёмов и освобождать койко-места, нашей задачей являлось определиться, кого в какой день, так как нескольких за один раз ей выписывать накладно.

Первым в тот же день выписали младшего (хотя он всех старше и доношен, мамульку звать Иринкой), наша выписка пала на пятницу 26 марта, но мне разрешили забрать его под расписку в четверг. Тёму среднего выписывали после нас.

Наступил день выписки. С самого утра меня конкретно потряхивало, накануне вечером мы сложили с мамой все вещи, чтобы одним махом загрузить к отчиму в машину, чтобы сразу ехать за нами.
Сделав нам первую в жизни прививку (до этого был полный метотвод), выписала домой так, прося зайти за ней через день в пятницу, можно даже родным. Сынуля проспал выписку, всю дорогу в машине до дома и ещё чуток, пока разгружались.
Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)
Первые две недели дались крайне трудно и тяжело. Сынуля плохо привыкал к дому после больничного режима, а я сразу перевела его на шестиразовое кормление вместо семи. Однако в 3-4 утра он просыпался всё равно по привычке, я пыталась давать грудь, водички, уходила с ним на кухню, качала на руках, но уложить обратно получалось только к 5-6 утра, а там снова кормление. Ничего не успевала по дому, не успевала есть, спать, жутко нервничала и злилась внутри. Мама забрала выписку, как было намечено.
Несколько раз нас посетили педиатр и патронажная медсестра солидного возраста советской закалки. Кроме кучи записей о нашем образовании, образе жизни и проверки наличия/отсутствия пыли в квартире, больше ничего полезного. А когда они узнали, что мы недоношенные и прочли нашу чудную выписку, то вовсе ретировались, надеясь, что мы ещё долго к ним не обратимся. Я продолжала капать ему глазик уже в домашней обстановке и применяла все навыки, которым обучили медсёстры в больнице.

Кроме того, я обнаружила в себе странную боязнь выходить с ребёнком на улицу. Видимо, получив, наконец, его полностью и безвозвратно, мне не хотелось отпускать его от себя ни на шаг. Данин кузен Костя отдал нам в пользование коляску своего подросшего сынишки, но попросил вернуть, так как они планировали второго. Я была безмерно счастлива, потому что как раз коляской собиралась заняться в феврале перед самыми родами, но не тут-то было, а тут и покупать не надо и тем более заниматься изнуряющими поисками.

С грехом пополам мы её собрали и, пересилив себя, я вышла с ним первый раз на прогулку. Гуляли мы около трёх часов, и на деле оказалось, что ничего страшного и тяжёлого в этом нет.

Потихонечку стало всё налаживаться и входить в свой ритм, я уже успевала покушать, а иногда удавалось и поспать. Но вскоре нас ожидала следующая напасть: у Тёмика начались жуткие колики. Он истошно кричал, не мог спать, ходить сам в туалет. Я ставила газоотводные трубочки, но не всегда помогало. Когда он кричал до хрипоты три часа подряд, мы вызвали с мамой «Скорую». Они тоже поставили ему трубочку и оставили пакетик «Смекты» с рекомендацией как развести и дать малышу. Долго сидели с нами, пока он не успокоился и сообщили, что дадут телефонограмму в поликлинику и на завтра нам ожидать участкового педиатра. Если ещё будут подобные приступы, то вызывать их без промедления и ехать в больницу.

Педиатр действительно была на пороге на следующий день, но без анализов ничем помочь и что-либо назначить не могла, и быстро убежала. У Артюхи снова начался приступ коликов, впервые за долгое время я не выдержала и раскисла. Мы сидели с ним на кровати и рыдали в два голоса. Бланки анализов мне оставили, но нужно было умудриться добыть то самое счастье, принести в поликлинику до 11 утра, а анализ на дисбактериоз поликлиника вовсе не делала. Разговаривая с мамой по мобильному, осенило, что рядом моя любимая лаборатория «Хеликс». Я набрала к ним, девчонки меня узнали, всхлипывая, я спросила, делают ли анализы деткам и возможно ли забрать у меня анализы из дома за денежку. Через десять минут на пороге стояла медсестра с «ресепшена» уже с готовым договором и не взяла с меня ни копейки за домашний вызов. Результат ожидался через 4-6 суток, именно столько делался посев на дисбактериоз и выявление препаратов, действующих на бактерии.

Тёмка успокоился внезапно, и своей ручонкой погладил мою, заглядывая мне в глаза. Я оторопела, и больше плакать, не смела.

Мы вновь вызвали педиатра домой, чтобы назначить малышу лечение. Она пришла крайне недовольная и сказала, что на приём надо было приходить, а не отнимать у неё время хождением по квартирам, но план лечения расписала. Почти до мая я по схеме давала ему лекарства, сначала чтобы убрать лишние бактерии, затем чтобы заселить животик нужными, и убрать дисбактериоз. Приспосабливалась давать с пипетки, шприца, потом мы потихоньку перешли на ложку. Счастью не было предела, когда карапуз стал ходить в туалет сам без всяких свечей, трубок и спокойно спать после еды и по ночам.

Посетили мы и поликлинику, обошли всех необходимых по возрасту врачей, сделали прививки по графику и получили заветное направление в глазной центр на Моховую. Первый раз поехали туда в апреле на такси, от кровоизлияния осталось лишь небольшое уплотнение и нас на всякий случай тут же отправили в соседнее взрослое отделение на УЗИ глаза. Отсидев огромную очередь, нас посмотрели и успокоили, что сетчатке и самому глазу ничего не угрожает.
Мы вернулись на детское отделение и нас тут же записали на контрольный приезд 13 мая. Капать капли больше было не нужно и укладывать голову на возвышение тоже. Сыночек вёл себя хорошо, почти всё время спал, а когда просыпался, рассматривал всё вокруг с большим интересом. Без проблем, страха и стеснений я кормила его вне дома, брала с собой смесь, кипяток в термосумке.

От постоянного лежания на правой стороне мы заработали кривошею и скошенность головы до сих пор не выправилась. Молока почти не было, чтобы накормить его хотя бы два раза, мне приходилось сцеживаться целыми днями, чтобы набрать эти две нормы. Родные уговорили потихоньку бросать это дело, не мучить ни себя, ни его, тем более что сосать грудь в полном объёме он так и не научился. Я стала убавлять сцеживания, и вскоре молоко почти пропало.

Тёмка получил десять массажей на дому, стал лучше спать, избавившись от тонуса в ручках и ножках, стал приподнимать головку и пытаться лёжа на животе опираться на ручки. После первого же массажа он повернул голову налево. Но результат нужно было закреплять и по её совету и рекомендациям ортопеда с поликлиники, нужно было подкладывать валики, подушки, любые барьеры так, чтобы он какое-то время не поворачивал голову направо.

От валиков из пелёнок он довольно быстро научился избавляться: умудрялся укладывать голову прямо на него, а позднее отползал на спине вниз и поворачивал голову куда хотел. Взамен валикам ставился килограммовый мешок с сахарным песком, обёрнутый в пелёнку или полотенце. Но и здесь смышлёный малыш находил способ избавления от препятствий, однако приличное время удавалось удержать его голову в нужном положении. Чуть позднее я стала укладывать его на левый бок, подталкивая под спину одеяло, а чтобы удержать во рту соску, скручивала рулет из пелёнок, иначе он не засыпал (на фото).

Результат был налицо, медленно, но верно мы шли к поставленным целям. Врачи в поликлинике давали кучу противоречащих друг другу советов, назначали много сомнительных сильных лекарств.

Массажи заканчивались, иногда он засыпал прямо к концу, а иногда у него не было сил даже закрыть глаза, и он лежал в нирване по два-три часа. Ему было очень тяжело, но он очень старался. Следующим нашим достижением было умение удержать погремушки в руках и даже помахать ими в воздухе.
13 мая нас сняли с учёта в глазном центре, ни осталось и следа от того, что было. Я продолжала усиленно с ним заниматься, ходила гулять в парки в округе района. Часто гуляли вместе с сотрудницей и её двойняшками и уже бывшей начальницей. Кормили деток на скамейке (брали горячую воду в бутылочке в термо-сумке, отмеренное количество смеси в пластмассовой баночке с узким горлышком) и кушали сами. Брали с собой термос с чаем с травами или кофе со сливками, бутерброды, печенье, фрукты, домашнюю выпечку, морсы. Кто на что был горазд. Как же это здорово, сидя на скамейке болтать о разном и пить горячий чай на природе!

В плохую погоду сынок спал на балконе. Он был застеклён, но не утеплён.

В апреле я получила детскую карту и поменяла детские сады поближе к дому, изучив, как следует местность вокруг. Почти убрала его жуткую пупочную грыжу теми самыми упражнениями, что мне показывали врачи в больнице.
Потихонечку налаживались и отношения папы с сыном. Он стал подходить к кроватке, давал соску, брал его за ручку. Собираясь однажды на прогулку, схитрила, сказав, что у меня не помыты ботинки и попросила принести мне ребёнка с кровати. После чего он частенько ходил с нами гулять и даже сам вёз коляску. Пока я разбирала сумку в коридоре, он уже мог сам раздеть сына, положить в кроватку или посидеть с ним рядом, пока тот лежал на нашей тахте. Если Тёмка просыпался рано, Даня нёс мне его из кроватки под бочок, и мы с ним спали обнявшись. Всё постепенно входило в своё русло. Я успевала всё, разве что иногда забывала поесть, и то только потому, что была чем-то сильно увлечена.

Теперь я с уверенностью могу сказать, что мне хватает времени на всё, ребёнок доставляет мне радость, мне с ним легко, я учусь вместе с ним и познаю мир. Он очень спокойный, нежный, общительный и умный мальчик, круглыми сутками я не нахожусь около него, и он находит, чем занять себя в минуты своего досуга. Мы умудряемся ходить вместе по магазинам, делам, в гости и не доставляем друг другу никаких неудобств. Я научилась различать от чего и почему плачет мой сын, и больше этого не боюсь. Моя жизнь не изменилась ни капельки, я, как и раньше наслаждаюсь ею, делаю всё, что запланировала и получаю от этого огромное удовольствие, а малыш мне в этом только помогает. Он мой стимул, опора, надежда. А кто думает иначе, и пытается стращать о возможных проблемах в будущем, с теми нам не по пути.

«Каждый ребёнок приходит в своё время. Именно тогда, когда нужно, и именно такой, какой нужен именно вам. Если у вас мальчики, значит, вам требуются те уроки и те награды жизни, которые дают сыновья. Если девочки – значит те, которые дают дочери.

Мальчик или девочка, здоровый или больной, забияка или тихоня – это именно то, что вам нужно именно сейчас. Принимайте уроки своих детей с любовью и благодарностью!»

«Счастье — это когда есть маленькое чудо с твоими глазками! Чудо, которое улыбается тебе беззубой улыбкой и любит тебя просто за то, что ты – МАМА!!!».

«Удовольствие от жизни черпается из наших встреч с новым, а потому нет большего счастья, чем постоянно менять свои горизонты, встречая каждый день под иным солнцем».

Были ещё две реабилитации в больнице Святой Ольги, физиотерапия, приём кальция, упражнения на дому до года. Пошли мы в год и три месяца. сели и встали в один день в 11 месяцев. Сейчас мы здоровы, ходим в детский сад.

Ирина Розуменко-Быстриевская (Розуменко)

0

Автор публикации

не в сети 7 часов

julja-yta

101

Счастливая мамочка доченьки и сыночка

Комментарии: 29Публикации: 1107Регистрация: 11-10-2017
Поделитесь в социальных сетях: